Женя (civil_engineer) wrote,
Женя
civil_engineer

Шендерович. "Изюм из булки"

В московской мэрии выдавали реестры на земельные наделы, выделенные под строительство. Объявили:
-Театральный Центр Мейерхольда!
Разумеется, получать документы вышел человек с другой фамилией.
-Мог бы и сам прийти, - хмуро заметил вице-мэр Шанцев.

* * *

Бывший журналист НТВ Ревенко, уже в ранге большого телевизионного государственника допущенный однажды к Солженицыну, собрался с мыслью и спросил у классика буквально следующее:
-Существует ли в России угроза свободы слова?
И Александр Исаевич честно ответил:
-Нет.

* * *

В пятьдесят каком-то году в Калькутту приехала английская королева.
Разумеется, приём на самом что ни на есть уровне, послы, атташе.. А от СССР в Калькутте в ту пору случился какой-то партийный чувачок из торгового представительства, звёзд не хватавший даже с невысокого советского неба.
И вот - во всех смыслах слова - представление: английская королева идёт вдоль ряда послов и с каждым хоть несколько слов да скажет.
Дошли до чувачка.
А он к тому времени от ужаса забыл даже то, что учил, и, увидев перед собой Её Величество, просто спросил:
-Do you speak English?
Королева отвелила:
-A little..

* * *

У Черномырдина как-то спросили: почему в нашем правительстве не было женщин?
Он ответил: «Не до того было!»

* * *


«Гений поведения»

"Так назвал кто-то Александра Ширвиндта. Автор формулировки сам близок к гениальности: определение, на мой вкус, точнейшее.
Дело было в конце шестидесятых. В Доме актера шел новогодний вечер, за столами сидела эпоха — Утесов, Раневская, Плятт, мхатовские «старики»...
Эпоха, впрочем, была представлена довольно всесторонне: за одним из центральных столов, с родными и челядью, сидел директор большого гастронома, «спонсировавший» дефицитом элитарный вечер. Молодой Александр Ширвиндт, ведший программу, разумеется, не мог не поприветствовать отдельно «крупного работника советской торговли».
Но крупный работник советской торговли ощущал себя царем горы — и духа иронии, царившего в зале Дома актера, по отношению к себе допустить не пожелал.
— Паяц! — громко бросил он Ширвиндту прямо из-за стола.

Царь горы даже не понял, что сказанное им относилось, в сущности, почти ко всем, кто сидел в этом зале. Наступила напряженная тишина, звуки вилок и ножей, гур-гур разговоров — все стихло. Все взгляды устремились на молодого артиста.
Но Ширвиндт словно не заметел оскорбительности произшедшего. И даже как будто засобирался извиняться... Мол, я ведь только потому позволяю себе отвлекать вас от закуски-выпивки, только для того и пытаюсь шутить, чтобы сделать вечер приятным, потому что очень уважаю собравшихся... ведь здесь такие люди: вот Фаина Георгиевна, вот Ростислав Янович, вот...
Ширвиндт говорил темно и вяло, и директор гастронома, не получивший отпора, успел укрепиться в самоощущении царя горы.
—...и все мы здесь, — продолжал Ширвиндт, — в этот праздничный вечер, в гостеприимном Доме актера...
Директор гастронома, уже забыв про побежденного артиста, снова взялся за вилку и даже, говорят, успел что-то на нее наколоть.
— И вдруг какое-то ГОВНО, — неожиданно возвысив голос, сказал Ширвиндт, — позволяет себе разевать рот! Да пошел ты нахуй отсюда! — адресовался Ширвиндт непосредственно человеку за столом.
И перестал говорить, а стал ждать. И присутствующая в зале эпоха с интересом повернулась к директору гастронома — и тоже стала ждать. Царь горы вышел из столбняка не сразу, а когда вышел, то встал и вместе с родными и челядью навсегда покинул Дом актера.
И тогда, рассказывают, поднялся Плятт и, повернувшись к молодому артисту Ширвиндту, зааплодировал первым. И эпоха в лице Фаины Георгиевны, Леонида Осиповича и других легенд присоединилась к аплодисментам в честь человека, вступившегося за профессию."

* * *

"Х...й вам!"

"Национальная идея, находившаяся в федеральном розыске со времен Бориса Николаевича, в ноябре 2003 года вдруг объявилась сама. Случилось это в прямом эфире Первого канала, после победного матча Уэльс - Россия. Озвучил идею неожиданно не только для мира, но, пожалуй, и для самого себя герой встречи, защитник Евсеев.

Идучи в раздевалку после матча, он обнаружил перед своим разгоряченным лицом несколько телекамер и громко, по очереди сказал в каждую их них... (см. заголовок). Я думаю, Евсеев не имел в виду обратиться таким образом к российским болельщикам, а имел в виду как раз Уэльс, да и, чего мелочиться, все семь восьмых земной суши снаружи от Родины.

Сам того не желая, он разом выразил то, чему многие века подряд были посвящены главные усилия нашего народа. Лучшее и худшее, что мы делали на Земле, мы делали ради права сказать эти бессмертные, хотя и недлинные, слова. Потому что просто, как какие-нибудь бельгийцы, жить ежедневной порядочной жизнью по общим скучным законам — ну, не вдохновляет! Эдак живя, некому даже изложить национальную идею (см. заголовок).

А вот соорудить в чухонских топях чудо-город или победить Гитлера, потому что (см. заголовок), и потом самим же оккупировать пол-Европы с тем же внутренним посылом; и назло Америке первыми полететь в космос, и спиться назло КПСС... Ах, это наше!

Впрочем, Евсеев был не первым. Задолго до этого Ломоносова в бутсах какой-то неизвестный лавуазье сформулировал не хуже: Игорь Иртеньев, вернувшись из путешествия по Родине, божился, что, проплыва под Вытегрой видел пустынную пристань без малейших следов человеческого присутствия. А на пристани этой - метровыми буквами написанное "Х...й всем!"

Не "вам", обратите внимание, а - "всем"...

Игорь первым и догадался, что это она и есть – долгожданная национальная идея. Он даже предлагал скинуться и прорубить в тайге просеку соответствующего содержания, чтобы из космоса видно было..."

Вот этот самый супернигилистический "х..й всем!" только и может стать настоящей национальной и государственной идеологией "сырьевой сверхдержавы". Утопичное по сути, зато вполне самобытное желание уесть весь мир отлично сцементирует нацию в борьбе со всеми мыслимыми и немыслимыми врагами, коими у нас теперь числятся все: от американцев до белорусов.

* * *

ЖАЛОБА

Тюзовский спектакль про погибшего пионера-героя начинался скорбно-печально: старый партизан присаживался у могильного холмика с красной звездой, наливал из фронтовой фляжки, выпивал и, обращаясь в зрительный зал, говорил:
- Двенадцать лет ему было...
Немолодой актер, "партизанивший" в этом произведении искусства с незапамятных времен, с течением времени стал выпивать еще в гримерной: стрезва играть такое было совершенно невозможно. И дедушка Фрейд подстерег его. Актер присел у могильного холмика на сцене, еще выпил и доверительно сообщил детям в зрительном зале:
- Двенадцать лет ебу мыло...

* * *

ПЕТЯ И ШЕКСПИР.

Однажды мой товарищ по табаковской студии - назовем его Петей - пришел на экзамен по предмету "зарубежный театр". А принимал экзамен профессор, один из крупнейших знатоков эпохи Возрождения. Назовем его Алексей Вадимович Бартошевич, тем более что так оно и было.
И вытащил Петя билет, и достался Пете - Шекспир. А Петя про Шекспира знал примерно столько же, сколько Шекспир про Петю. То есть они были примерно на равных.
В отличие от Бартошевича, который про Шекспира знает чуть больше, чем Шекспир знал про себя сам.
И вот сидят они друг против друга (Петя и профессор Бартошевич) и мучаются. Петя - потому что дело идет к двойке, а Бартошевич - потому что, если он эту двойку поставит, Петя придет к нему снова. А он его уже видеть не может.
И оба понимают, что надо напрячься, чтобы эта их встреча стала последней. И Бартошевич говорит:
- Петя! Я сейчас задам вам вопрос на тройку. Постарайтесь ответить.
И спрашивает самое легкое (по своему профессорскому разумению):
- Как звали отца Гамлета?
Тут Петя напрягает все свои душевные силы и в каком-то озарении отвечает:
- Клавдий!
Алексей Вадимович Бартошевич вздрогнул, потом немного подумал, удивился и сказал:
- Возможно.
И поставил Пете тройку.

* * *

Сценка в программе "Куклы", посвященная визиту премьера Черномырдина в Арабские эмираты, начиналась так:
Вот однажды из Дубай
Приезжает краснобай.
"Краснобая" руководство НТВ вежливо, но твердо попросило на что-нибудь заменить. Принципиального протеста это у меня не вызвало: русский язык велик, свободен и могуч, синонимов в нем - ешь не хочу... Проблема состояла в том, что программа была написана в рифму.
Альтернативную рифму к слову "Дубай" личный состав "Кукол" нашел очень быстро. Дело-то нехитрое.
Вот однажды из Дубай
Приезжает .........
Вот именно. пройдя этот тупиковый путь еще при написании программы, я попробовал исхитриться и убрать "Дубай" из рифмы совсем:
Из Дубая как-то раз
Приезжает .........
Вот именно!
Наконец, звукооператору Аркаше Гуревичу пришло в голову соломоново решение, и мы послали начальству факс с согласием на любую рифму, которую они нам предложат.
Минут десять наверху, видать, рифмовали, а потом позвонили и сухо разрешили: "Оставляйте "краснобая".

* * *

Как заголялась сталь.

В начале восьмидесятых один студент ГИТИСа нанялся ночным сторожем в музей Николая Островского.
Студент был не дурак: работа не бей лежачего (чуть ли не в прямом смысле), зарплата семьдесят целковых, внизу - ресторан ВТО... Но всей этой синекурой не удовлетворившись, студент, как раз на время своих посиделок в ресторане, начал сдавать кровать Николая Островского проституткам с Тверской, по трешке за сеанс.
Ту самую кровать, на которой было написано про жизнь, дающуюся человеку один раз.
Студент хлопотал насчет мелкого приработка, а грандиозная метафора сложилась сама.
Tags: shender
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments