Женя (civil_engineer) wrote,
Женя
civil_engineer

Categories:

Хромая судьба. Несколько цитат.

- Критика - это наука,- продолжал слава, глядя на жору
в упор.- Как связать, соотнести истерику творца с
потребностями общества, ты понимаешь меня? Выявить
соотношение между тяжкими мучениями творца и повседневной
жизнью социума - вот что есть задача критики. Ты меня
понимаешь?
Мысль эта показалась социуму настолько здравой и
интересной, что все принялись требовать друг у друга
карандаш и бумагу. Чтобы записать. Ни карандаша, ни бумаги
ни у кого не оказалось, подозвали аленушку, выклянчили у нее
огрызок карандаша и листочек из блокнотика, и петенька
потребовал, чтобы слава формулировку свою повторил. Слава
честно попытался повторить и не сумел. Жора наумов тоже не
сумел и только все запутал, приплел какую-то квинтэссенцию,
и пока они галдели, перебивая друг друга, я подумал, что как
ни определяй критику, пользы от нее никакой, вреда же от нее
не оберешься. И никакой не квинтэссенцией истерики творца
занимается наша критика, а занимается она нивелировкой
литературы с целью удобства сводить с писателями личные и
вкусовые счеты. Вот так.

Проснувшись окончательно, никакого облегчения я не
ощутил. Я лежал в темной комнате и смотрел на потолок с
квадратным пятном света от прожектора, освещающего платную
стоянку внизу под домом, слушал шумы ранних машин на шоссе и
с тоской думал о том, что вот такие унылые длинные кошмары
принялись за меня совсем недавно, всего два или три года
назад, а раньше снились больше амуры да венеры. Видимо, это
наваливалась на меня уже настоящая старость, не временные
провалы в апатию, а новое, стационарное состояние, из
которого уже не будет мне возврата.
Ныло правое колено, ныло под ложечкой, ныло левое
предплечье, все у меня ныло, и оттого было еще больше жалко
себя. Во время таких вот приступов предрассветного упадка
сил, которые случались теперь со мной все чаще и чаще, я с
неизбежностью начинал думать о бесперспективности своей: не
было впереди более ничего, на все оставшиеся годы не было
впереди ничего такого, ради чего стоило бы превозмогать себя
и вставать, тащиться в ванную и воевать с неисправным
смесителем, затем лезть под душ уже без всякой надежды
обрести хотя бы подобие былой бодрости, затем приниматься за
завтрак... И мало того, что противно было думать о еде:
раньше после еды ожидала меня сигарета, о которой я начинал
думать, едва продрав глаза, а теперь вот и этого нет у
меня...
Ничего у меня теперь нет. Ну, напишу я этот сценарий,
ну, примут его, и влезет в мою жизнь молодой, энергичный и
непременно глупый режиссер и станет почтительно и в то же
время с наглостью поучать меня, что кино имеет свой язык,
что в кино главное - образы, а не слова, и непременно станет
он щеголять доморощенными афоризмами вроде: "ни кадра на
родной земле" или "сойдет за мировоззрение"... Какое мне
дело до него, до его мелких карьерных хлопот, когда мне
наперед известно, что фильм получится дерьмовый и что на
студийном просмотре я буду мучительно бороться с желанием
встать и объявить: "снимите мое имя с титров."
И дурак я, что этим занимаюсь, давно уже знаю, что
заниматься этим мне не следует, но, видно, как был я
изначально торговцем псиной, так им и остался, и никогда
теперь уже не стану никем другим, напиши я хоть сто
"современных сказок", потому что - откуда мне знать: может
быть, и синяя папка, тихая моя гордость, непонятная надежда
моя,- тоже никакая не баранина, а та же псина, только с
другой живодерни...
Ну, ладно, предположим даже, что это баранина, парная,
первый сорт. Ну и что? Никогда при жизни моей не будет это
опубликовано, потому что не вижу я на своем горизонте ни
единого издателя, которому можно было бы втолковать, что
видения мои являют ценность хотя бы еще для десятка человек
в мире, кроме меня самого. После же смерти моей...
Да, после смерти автора у нас зачастую публикуют
довольно странные его произведения, словно смерть очищает их
от зыбких двусмысленностей, ненужных иллюзий и коварных
подтекстов. Будто неуправляемые ассоциации умирают вместе с
автором. Может быть, может быть. Но мне-то что до этого? Я
уже давно не пылкий юноша, уже давно миновали времена, когда
я каждым новым сочинением мыслил осчастливить или, по
крайности, просветить человечество. Я давным-давно перестал
понимать, зачем я пишу. Славы мне хватает той, какая у меня
есть, как бы сомнительна она ни была, эта моя слава. Деньги
добывать проще халтурою, чем честным писательским трудом. А
так называемых радостей творчества я так ни разу в жизни и
не удостоился. Что за всем этим остается? Читатель? Но ведь
я ничего о нем не знаю. Это просто очень много незнакомых и
совершенно посторонних мне людей. Почему меня должно
заботить отношение ко мне незнакомых и посторонних людей? Я
ведь прекрасно сознаю: исчезни я сейчас, и никто из них
этого бы не заметил. Более того, не было бы меня вовсе или
останься я штабным переводчиком, тоже ничего, ну,
ничегошеньки в их жизни бы не изменилось ни к лучшему, ни к
худшему.
Да что там сорокин эф а? Вот сейчас утро. Кто сейчас в
десятимиллионной москве, проснувшись, вспомнил о толстом эль
эн? Кроме разве школьников, не приготовивших урока по "войне
и миру"... Потрясатель душ. Владыка умов. Зеркало русской
революции. Может, и побежал он из ясной поляны потому
именно, что пришла ему к концу жизни вот эта такая
простенькая и такая мертвящая мысль.
А ведь он был верующий человек, подумал вдруг я. Ему
было легче, гораздо легче. Мы-то знаем твердо: нет ничего до
и нет ничего после. Привычная тоска овладела мною. Между
двумя "ничто" проскакивает слабенькая искра, вот и все наше
существование. И нет ни наград нам, ни возмездий в
предстоящем "ничто", и нет никакой надежды, что искорка эта
когда-то и где-то проскочит снова. И в отчаянии мы
придумываем искорке смысл, мы втолковываем друг другу, что
искорка искорке рознь, что одни действительно угасают
бесследно, а другие зажигают гигантские пожары идей и
деяний, и первые, следовательно, заслуживают только
презрительной жалости, а другие есть пример для всяческого
подражания, если хочешь ты, чтобы жизнь твоя имела смысл.
И так велика и мощна эйфория молодости, что простенькая
приманка эта действует безотказно на каждого юнца, если он
вообще задумывается над такими предметами, и только
перевалив через некую вершину, пустившись неудержимо под
уклон, человек начинает понимать, что все это - лишь слова,
бессмысленные слова поддержки и утешения, с которыми
обращаются к соседям, потерявшим почву под ногами. А в
действительности, построил ты единую теорию поля или
построил дачу из ворованного материала, - к делу это не
относится, ибо есть лишь "ничто до" и "ничто после", и жизнь
твоя имеет смысл лишь до тех пор, пока ты не осознал это до
конца...
Склонность к такого рода мрачным логическим
умопостроениям появилась у меня тоже сравнительно недавно. И
есть она, по-моему, предвестник если не самого старческого
маразма, то, во всяком случае, старческой импотенции. В
широком смысле этого слова, разумеется. Сначала такие
приступы меня даже пугали: я поспешно прибегал к испытанному
средству от всех скорбей, душевных и физических, опрокидывал
стакан спиртного, и спустя несколько минут привычный образ
искры, возжигающей пламень,- пусть даже небольшой, местного
значения,- вновь обретал для меня убедительность
неколебимого социального постулата. Затем, когда такие
погружения в пучину вселенской тоски стали привычными, а от
спиртного меня отлучили, я перестал пугаться и правильно
сделал, ибо пучина тоски, как выяснилось, имела дно,
оттолкнувшись от коего я неминуемо всплывал на поверхность.
Тут все дело было в том, что мрачная логика пучины
годилась только для абстрактного мира деяний
общечеловеческих, в то время как каждая конкретная жизнь
состоит вовсе не из деяний, к которым только и применимо
понятие смысла, а из горестей и радостей, больших и малых,
сиюминутных и протяженных, чисто личных и связанных с
социальными катаклизмами. И как бы много горестей ни
наваливалось на человека одновременно, всегда у него в
запасе остается что-нибудь для согрева его души.
Внуки у него остаются, близнецы, драчуны-бандиты
чумазые, петька и Сашка, и ни с чем не сравнимое
умилительное удовольствие доставлять им радость. Дочь у него
остается, катька-неудачница, перед которой постоянно
чувствуешь вину, а за что - непонятно, наверное, за то, что
она твоя, плоть от плоти, в тебя пошла и характером, и
судьбой. И бутылочка "пльзеньского" в клубе... Банально, я
понимаю,- "пльзеньское", так ведь и все радости банальны! А
безответственный, для души, треп в клубе, это что, не
банально? А беспричинный восторг, когда летом выйдешь в
одних трусах спозаранку в лоджию, и синее небо, и пустынное
еще шоссе, и розовые стены домов напротив, и уже длинные
синеватые тени тянутся через пустырь, и воробьи галдят в
пышно-зеленых зарослях на пустыре? Тоже банально, однако
никогда не надоедает.
Бывают, конечно, деятели, для которых все радости и
горести воплощаются именно в деяниях. Их хлебом не корми, а
дай порох открыть, валдайские горы походом форсировать или
какое другое кровопролитие совершить. Ну и пусть их. А мы -
люди маленькие. С нас и воробьев по утрам предовольно. И вот
что: не забыть бы сегодня хоть коробку шоколада для
близнецов купить. Или игрушки...
Почувствовав себя на поверхности, я, не вставая, сделал
несколько физкультурных движений (более для проформы),
кряхтя, поднялся и нашарил ногами тапочки. Процедура мне
предстояла такая: застелить постель, распахнуть настежь
двери в лоджию и подвигнуться на совершение утреннего
туалета. Однако порядок был нарушен в самом начале. Едва я
перебросил подушку в кресло, как задребезжал телефон. Я
взглянул на часы, чтобы определить, кто звонит. Было семь
тридцать четыре, и, значит, звонил леня шибзд.

А вот он читал мне из своей повести, над которой тоже
работает второй год,- про спринтера, гениального спортсмена
и несчастного человека. Этот его герой бьет все рекорды на
расстояниях до километра, все им восхищаются, все ему
завидуют, но никто не знает, почему он эти рекорды бьет. А
дело в том, что на тартановой дорожке немедленно просыпается
в нем слепой первобытный ужас преследуемого животного.
Каждый раз рвется он к финишу, забыв в себе все разумное,
все человеческое, с одной только целью - во что бы то ни
стало спасти жизнь, оторваться и уйти от настигающей его
своры хищников, стремящихся догнать, завалить и сожрать
заживо. И вот он получает призы, мировую известность,
почести - и все за свою патологическую, атавистическую
трусость, а человек он честный, и любит его славная
девушка...
Мне нравятся такие повороты. Редакторам вот не
нравятся, а мне нравятся. Это вам не бурный романчик между
женатым начальником главка и замужним технологом на фоне
кипящего металла и недовыполнения плана по литью.
Размышляя о литературе, о сюжетах и о шибзде баринове,
я уселся завтракать. Мною же придуманный ядовитый пример
насчет бурного романчика вдруг занял мое воображение.
Десятилетия проходят, исписываются тысячи и тысячи страниц,
но ничего, кроме откровенной халтуры или, в лучшем случае,
трогательной беспомощности, литература такого рода не
демонстрирует.
И ведь вот что поразительно: сюжет-то ведь реально
существует! Действительно, металл льется, планы
недовыполняются, и на фоне всего этого и даже в связи со
всем этим женатый начальник главка действительно встречается
с замужним технологом, и начинается между ними конфликт,
который переходит в бурный романчик, и возникают жуткие
ситуации, зреют и лопаются кошмарные нравственно-организаци-
онные нарывы, и все это вплоть до парткома...
Все это действительно бывает в жизни, и даже частенько
бывает, и все это, наверное, достойно отображения никак не
меньше, нежели бурный романчик бездельника-дворянина с
провинциальной барышней, вплоть до дуэли. Но получается
лажа.
И всегда получалась лажа, и между прочим, не только у
нашего брата - советского писателя. Вон у хемингуэя высмеян
бедняга халтурщик, который пишет роман о забастовке на
текстильной фабрике и тщится совместить проблемы профсоюзной
работы со страстью к молодой еврейке-агитатору. Замужний
технолог, еврейка-агитатор... Язык человеческий протестует
против таких сочетаний, когда речь идет об отношениях между
мужчиной и женщиной. "Молодая пешеход добежал до переход..."
У меня вот в "товарищах офицерах" любовь протекает на
фоне политико-воспитательной работы среди офицерского
состава н-ского танко-самоходного полка. И это ужасно. Я
из-за этого собственную книгу боюсь перечитывать. Это же
нужен какой-то особенный читатель - читать такие книги! И он
у нас есть. То ли мы его выковали своими произведениями, то
ли он как-то сам произрос - во всяком случае, на книжных
прилавках ничего не залеживается.

- Помилуйте, феликс Александрович! Мне это как-то даже
и не к лицу. Впрочем, я сам виноват. Я оговорился, прошу
прощения. Конечно же, литература не бывает плохой или
хорошей. Литература бывает только хорошей, а все прочее
следовало бы называть макулатурой.
- Вот-вот!- Подхватил я, продолжая напирать в каком-то
горестном отчаянии.- "Свежесть бывает только одна - первая,
она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это
означает, что она тухлая!"

- Поймите меня правильно, феликс Александрович,- сказал
он.- Вы вот пришли ко мне за советом и за сочувствием. Ко
мне, к единственному, как вам кажется, человеку, который
может вам дать совет и выразить искренне сочувствие. И того
вы не хотите понять, феликс Александрович, что ничего этого
не будет и не может быть, ни совета от меня, ни сочувствия.
Не хотите вы понять, что вижу я сейчас перед собой только
лишь потного и нездорово раскрасневшегося человека с вялым
ртом и с коронарами, сжавшимися до опасного предела,
человека, пожившего и потрепанного, не слишком умного и
совсем не мудрого, отягченного стыдными воспоминаниями и
тщательно подавляемым страхом физического исчезновения. Ни
сочувствия этот человек не вызывает, ни желания давать ему
советы. Да и с какой стати? Поймите, феликс Александрович,
нет мне никакого дела ни до ваших внутренних борений, ни до
вашего душевного смятения, ни до вашего, простите меня,
самолюбования. Единственное, что меня интересует, это ваша
синяя папка, чтобы роман ваш был написан и закончен. А как
вы это сделаете, какой ценой,- я не литературовед и не
биограф ваш, это, право же, мне не интересно. Разумеется,
людям свойственно ожидать награды за труды свои и за муки, и
в общем-то это справедливо, но есть исключения: не бывает и
не может быть награды за муку творческую. Мука эта сама
заключает в себе награду. Поэтому, феликс Александрович, не
ждите вы для себя ни света, ни покоя. Никогда не будет вам
ни покоя, ни света.
"Не имеется права на отрицание свободы для любого, чей
разум развит в достаточной степени, чтобы осознать эту
концепцию и выразить свое желание".
Tags: Стругацкие, мысль
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments